Вы вступаете в должность ректора — и при этом сами ведете маркетинг и продажи. Это как вообще совмещается?

Здесь просто это две мои очень давние сферы интересов. Даже когда я только училась, чтобы быть психологом — это было 20 лет с лишним назад — я выбирала достаточно серьезно: пойти в академическую психологию, аспирантуру и по всей этой стезе, или пойти в психологию влияния. Многие психологи моего поколения отдали такую дань психологии продаж и психологии политики, потому что тогда это была возможность зарабатывать. Победила академия — под некоторым влиянием родителей, но тем не менее. А маркетинг как сфера интересов очень долгое время со мной оставалась, я занималась помощью в построении практики психологам, разбором методологии продвижения и всего остального.

По сути, я занимаюсь тем, что мне интересно и что мне нравится, поэтому нет какой-то неподъемной усталости или выгорания. Как я все успеваю? Ну, как шутит иногда моя аудитория — у нас у всех 24 часа в сутках, а Татьяна Викторовна где-то там на Каймановых островах, видимо, припрятала пару часов, потому что столько всего успевает. Но мне кажется, что я вообще ничего не успеваю, правда. Есть какие-то вещи, которые мне надо на день сделать по приоритетам — с ними справляюсь. А остальное уж, как говорится, как получится.

Всегда интересно, где проходит эта граница — в какой момент происходит магия, когда вот он готовый специалист, которого можно выпускать к клиентам?

Это всегда очень классный вопрос, потому что это то, за что бьется образование психологов — так же, как подготовка врачей. У нас две крайности. Есть те, которые приходят и такие сразу: я уже прирожденный психолог, я прям людей насквозь вижу, дайте мне сейчас практику. Мы понимаем, что не-не-не, это надо немножко еще придержать. А те, кто на самом деле к этому готов — у них, наоборот, адекватному психологу очень долгое время кажется: я не до, я недостаточно компетентен, я недостаточно проработан. И если возникает ловушка «я сейчас себя доведу до какого-то идеала, потом пойду к клиентам» — так мы к клиентам не придем никогда, вообще никогда.

Что я вижу, когда человек готов? Первое — он умеет справляться с собой как с профессионалом, то есть различает: есть я как личность, а есть я как психотерапевт. Он не будет выгорать. Второе — он понимает ценность своей терапии и супервизии. В любой непонятной ситуации он не будет строить иллюзию своего всемогущества, а придет за помощью. И третье — у него есть ценность клиента. Он живет в парадигме «не навреди». Не «пойди, спаси всех», а именно «не навреди» — пусть уже хотя бы, да, давай с этого начнем. И дальше мы уже просто начинаем движение в этом всем, потому что психолог рождается из контакта с клиентом. Пока это просто набор теории, набор техник — это хорошая библиотека, но именно контакт с клиентом показывает, кто ты такой.

Психологи перешли в онлайн — и это, кажется, одна из тех профессий, которая претерпела наибольшую трансформацию. Повлияло ли это на качество работы? Стало лучше, хуже?

Когда у нас случился ковид, началась массовая миграция в онлайн. Отцы-основатели, мастодонты профессии — они к этому относились очень скептично, потому что у нас очень важен физический контакт, нам важно видеть всю динамику тела, нам важно где-то прикоснуться к клиенту в какой-то момент. И Институт Гештальта международного уровня устраивал целый большой симпозиум — как нам с нашими методиками перейти в онлайн. Там было много интересного. Например, что давайте попросим клиента взять пакет с гречкой, и как будто бы это я к нему прикасаюсь, чтобы он давление чувствовал. Это на полном серьезе обсуждалось. Некоторые реально так делают.

А перед вами просто выпадает половина человека на экране. Когда мы в живом мире встречаемся издалека, наши лимбические системы уже как-то соединились, мы уже что-то друг про друга подумали и настроились. Здесь этого нет. Поэтому мозг дорисовывает недостающее. Клиент общается не со мной, а с какой-то проекцией, которую он на меня делает. Вы понимаете, почему психоаналитики первой волны сидели так, что были безликими? Чтобы клиент начал выгружать свои проекции, со скуки кого-то в тебе видеть. Сейчас нам даже не надо кушетки — клиент сам все додумает.

Поэтому стало так важно, чтобы психологи вели социальные сети, показывали себя. Это у клиента снимает стресс перед сессией. Если раньше мы могли обойтись без соцсетей совершенно спокойно, сейчас это не просто элемент привлечения — это момент, когда мы соединяемся с клиентом, чтобы он понимал, что ты живой человек.

А с обучением как?

С одной стороны, проще. В мое время были только очные и очно-заочные форматы — психологов нельзя было готовить полностью заочно, так же как врачей. Ближайшие — Москва и Питер, то есть туда надо было ехать. Возможности были не у всех. Сейчас пошла доступность обучения, это хорошо. Но с другой стороны — мы не знаем, как они осваивают материал. Когда офлайн, они работают в парах, отрабатывают техники, я могу подойти, скорректировать, мы обсуждаем живые впечатления, и идет такая групповая терапия дополнительно. Онлайн это очень трудно организовать.

Студенты должны между собой все отрабатывать. Как это работает у вас в синхронном формате?

Наша основная программа строилась как практикоориентированная. Первый этап — записи уроков. Мы записывали лекцию в формате интервью, когда у нас беседа с ведущим — не просто я села и умными словами что-то заумно рассказала. Еще записывали живую сессию онлайн с клиентом, с его согласия. И записывали разбор этой сессии — когда мы с той же ведущей сидим, смотрим запись, и я поясняю, почему я здесь сделала вот так, почему сейчас человек так себя ведет.

Второй этап — контактные работы. Они собираются в тройке и отрабатывают технику недели. Смена ролей: психолог, наблюдатель, клиент. После этого заполняют отчеты, и вопросы, которые возникли, выносят на вебинар — обсудить уже с преподавателем как с супервизором. Ну, самостоятельно отрабатывают, да. В коротких курсах и интенсивах по-другому: сначала я с кем-то показываю в режиме аквариума — все смотрят. Потом кто-то друг с другом пробует, мы сразу смотрим. Потом уже пошли по сессионным залам, я захожу и смотрю.

Сейчас каждый второй, кажется, сам себе психолог. Как это влияет на вас — вы же серьезная история?

На самом деле вот то, о чем вы говорите — это достаточно уже старая история, мы к ней привыкли. Потому что помимо девочек с тамат-курсами у нас есть еще не очень уверенные в себе эзотерики, которым почему-то надо приделать к себе приставку «психолог» обязательно. Почему-то нельзя быть просто астрологом или тарологом — нет, надо еще «психолог-таролог». Это идет волнами регулярно.

Приходят и спрашивают: а вы готовите квантовых психологов? Мы говорим: нет, мы занимаемся серьезными вещами. Квантовая психология — это было несколько лет назад, одно из инфоцыганских направлений. Они там лечили буквально онкологию с одного взгляда, наложением рук, просто: войди в новое поле. Квантовые приделывали ко всему — квантовый психолог, квантовый прорыв, квантовая мегаэнергетика. Мы выдерживали этот натиск.

Наши выпускники жаловались, что стесняются признаться, что они психологи вообще в приличном месте. Девушки приходили на свидание и думали: ну как я сейчас скажу, что я психолог? Это стало неким фильтром на адекватность человека. Клиническое мышление, серьезная подготовка — и при этом вот это столкновение с тем, что «ваша психология — это вообще не наука».

Потом у нас началась борьба как раз с законом об оказании психологической помощи — со всеми скандалами, считаем ли мы дипломы переподготовки достаточными, чтобы вести практику. Феноменальное заседание Госдумы, где похоронили некоторых инфоцыган вместе с их институтами. В этот момент люди замерли — опасались идти учиться: вдруг примут закон, по которому я не смогу практиковать с дипломом профпереподготовки. Одна из моих наставников — доктор наук психологических — на всякий случай пошла и закончила магистратуру по психологии. Просто мало ли что.

Ну и сейчас эта проблема решилась, стало поспокойнее — только мы успокоились, началась свистопляска с интернетом, блокировками. В общем, мы живем в режиме осады. Но каждый раз пристраиваемся к новым вызовам.

Три смертных греха, которые психолог может совершить?

Первое — начать давать советы изо всех сил и навязывать клиенту свое зрение, как мне кажется, правильно. Второе — полностью забить на себя, на свое ментальное здоровье, перестать собой заниматься, уйти в выгорание. Третье — решить, что я сам справлюсь, и мне не нужны ни сообщества, ни супервизор, никто — сейчас сам тут буду разгребаться.

Сколько времени нужно, чтобы выйти на стабильную практику после обучения?

Если мы начинаем выходить к клиентам уже в конце обучения — около полутора лет для построения своей практики. Если переходишь с найма, немножко побольше, около двух лет. Но через полтора года уже можно не просто говорить «я психолог, который иногда принимает клиентов», а именно выйти на стабильную практику.

«Я в терапии» в анкете сотрудника, это красный флаг или нет?

Знаете как, вот когда ко мне приходит человек, он такой весь грустный, у него проблемы, он говорит: да вы знаете, я давно в терапии. Мне всегда хочется спросить: а что не помогает? Сейчас вообще тенденция к сокращению времени — годами ходят только тяжелые случаи. Для большинства проблем достаточно 10−15 сессий. Поэтому если человек вообще не ходит в терапию и отрицает ее — красный флаг. Если он туда всегда ходит, каждую неделю годами — тоже красный флаг. Потому что это про то, что он не адаптируется. Наша задача — не забалтывать его каждую неделю, а дать инструменты, чтобы он адаптировался к жизни. В какой-то момент он нам говорит «до свидания», и мы его отправляем: ну ты поживи без меня немножечко, давай сам как-то справись. Нам нужна здоровая середина.

Экономисты, HRD, все говорят про поколения зумеров, миллениалов, альфа. Где вы в этом?

Я недавно писала большую статью про миллениалов. Миллениал — это поколение-буфер. С одной стороны, бумеры, которые носители идеологии многих поколений — была одна модель, по которой люди жили. А тут начало все меняться, все резко сломалось, все разъехалось. И поэтому миллениалы просто впервые не должны были уже выживать. У нас появилось время, мы начали задавать вопросы: зачем орать, если можно говорить? Ты должен — а кому я должен? Что будет, если я это не буду делать? А я так не хочу. Мы начали по-другому жить и немножко в другом крене начали воспитывать своих детей. Поэтому они уже начали про эмоции что-то знать и понимать. У нас каждое следующее поколение все здоровее, все адекватнее. Почему? Потому что миллениалы пошли в терапию — и поэтому спасли всех остальных.